О погружении в музыку

     Я родился в семье музыкантов, поэтому в моем детстве не было времени, так или иначе не связанного музыкой. О том, что такое гастроли, я узнал от мамы, когда мне было года два. В раннем детстве инструменты вызывали во мне трепет — очень хотелось к ним прикоснуться. Позже я локтями играл на крайних октавах пианино детские песенки, даже понятия не имея о том, что такое ноты. Сестры приобщали меня к творчеству Майкла Джексона и Патрисии Касс, которых они слушали в перерывах между занятиями на фортепиано.

     Мне кажется, музыка присутствует во мне на генетическом уровне. Поэтому, когда начались регулярные уроки — а занимался я на аккордеоне и фортепиано, — я понимал, что это логическое продолжение процесса моего погружения в музыку и его нельзя останавливать. Конечно, как всякому ребенку, мне хотелось погулять, и по этому поводу были столкновения с родителями: почему я должен сидеть заниматься, когда все играют в футбол?

     Но постепенно количество перешло в качество — и вдруг настал такой момент, когда я расслабился и неожиданно понял, что вобрал в себя все, чему меня учили.

     С 11–12 лет я мог свободно общаться и с полифонией, и с крупной формой. Я перестал думать о правильных нотах. Я начал понимать, что и зачем я играю.

О диалоге с собой

     В июне 2002 года я уехал на Северный Кавказ, играл на аккордеоне по кабакам. Это был серьезный этап диалога с самим собой, когда мой внутренний голос сказал: «Парень, сейчас у тебя есть все, самое время поискать ответы на те вопросы, которые для тебя важны».

     Вопросы были самые разные: для чего я рожден на свет? Способен ли я жить без уюта и родительской заботы? Гнесинское училище — мое ли это место? Или мне лучше разводить аквариумных рыбок и вообще забыть про музыку? Я думал: на что я способен без посторонней помощи?

     Человеку, родившемуся в Москве, в некотором смысле гораздо труднее, чем приезжим. Приезжий чувствует, что ему в чужом городе никто не поможет, поэтому он рассчитывает только на собственные силы. А москвич живет с ощущением, что у него все под боком. 80% москвичей не были в московских музеях и не ходят по театрам, в то время как приезжие обходили все театры и музеи.

     Я чувствовал, что не смогу найти себя, оставаясь в окружении людей, которые делают для меня очень много, но и за меня очень многое.

Я спал прямо на пляже, просыпался в шесть утра, окунался в воду и начинал думать. Прошел первый месяц, второй — несмотря на все свои внутренние разногласия, я начал четко понимать, что мне нужно. Я почувствовал острую потребность сесть и поимпровизировать за инструментом. Я понял, что без музыки не могу жить.

О независимости

     Папа, мама и сестры — самые дорогие для меня люди, поэтому во время моих скитаний я всегда звонил домой и говорил: «Не переживайте, все нормально». Врал с три короба, что я сыт и у меня есть крыша над головой. Это не была гордыня, скорее, стремление к независимости, когда ты не перекладываешь свою энергию разочарования на других людей. Мне легче самому пережить все неприятности.

О чем говорит музыка

     Процесс творчества начинается с сильного переживания. Потом, придя в себя, я записываю эти ощущения нотами. Музыкой можно донести до человека то, о чем он часто забывает: что в мире кроме забот есть добро, красота и любовь.

     Особая тема — аранжировки известных тем. Это вечные ценности, проверенные поколениями слушателей, они пропитаны энергией национальной культуры. Поэтому в них всегда присутствует особый эмоциональный настрой.

     В моем репертуаре есть аргентинское танго, танец гаучо, венгерский чардаш. Какой музыкальный национальный образ мне ближе, сказать трудно. Главное другое — быть неравнодушным. Если я беру тему, про которую мне говорят: ты должен ее сделать, а я не могу в нее влюбиться, то и аранжировка не получится.

О состоянии полета

     Когда я играю, я впадаю в состояние полета. Обычно то, что я делаю на сцене, — это полная импровизация, без специально продуманных шагов.

     Когда я выхожу на сцену, что-то будто щелкает у меня внутри — и все, о чем я думал до выступления, всплывает.

     Поскольку в один день ты думаешь одно, в другой день — другое, на сцену ты выходишь всегда разным. Почему говорят, что сцена показывает человека таким, какой он есть? Потому что там в момент импровизации невозможно ничего скрыть.

О публике

     Мне не важно, перед кем я выступаю: перед посетителями ночных клубов или участниками корпоративной вечеринки. Все люди одинаковы в том плане, что их трогает живое и оставляет равнодушными мертвое. Бывает, когда я смотрю в зрительный зал, я вижу отдельные лица. Но все равно зал для меня — одно лицо.

О музыке и китче

     Меня часто спрашивают, что для меня музыка — работа или удовольствие. Наверное, музыка может быть изнурительным трудом. Но этот труд не может состояться без удовольствия. Когда физик начинает эксперимент и у него есть предвкушение, азарт, он обязательно найдет то, что ищет. Именно так рождаются самые значительные открытия.

     Но современная музыка — это, к сожалению, далеко не всегда открытия. Чтобы определить границу между музыкой и ее суррогатом, китчем, надо слушать сердцем. Китч — это когда слушаешь и понимаешь, что не хочешь это слушать. При нынешнем информационном потоке этого лучше не замечать. Только так можно сберечь себя.

Записал Глеб Молдавский