Ридерз Дайджест: Павел Алексеевич, есть ли у государства точная информация о том, сколько детей сейчас нуждается в защите и помощи?

Павел Астахов: Информация есть, но неполная. Очень сложно собрать, например, данные по детям-инвалидам, потому что некоторые семьи с такими детьми вообще не учтены. Есть сложности с данными о детях, которые подвергаются насилию. Никто не знает, сколько реально таких детей.

Р.Д.: Насилие ведь происходит не только в семьях?

П.А.: Не только. Но больше 70 процентов случаев — именно в семьях. Вот, например, нашумевший случай в Иркутске. Двухлетнего Никиту Чемезова отчим избивал так, что проломил ему череп, сигареты об него тушил, и это все происходило на глазах родной матери. К сожалению, о подобных случаях мы узнаем постфактум, когда преступление уже совершилось, когда ребенок погиб.
В прошлом году в России совершено 106 тысяч преступлений против детей. От рук взрослых погибло свыше 1800 детей. В среднем каждый день погибает пять-шесть детей.

Р.Д.: Чем вы объясняете такую повышенную жестокость?

П.А.: Сложно объяснить, почему вдруг человек превращается в зверя. Будучи лояльным адвокатом, я всегда выступал за отмену смертной казни. Но когда я вижу преступления в отношении детей, я понимаю, что, пока за них не будут казнить, они будут совершаться и дальше.

Р.Д.: Как же это остановить?

П.А.: Прежде всего, нельзя молчать, если рядом издеваются над ребенком. Когда начинается следствие, вдруг появляется множество свидетелей. Кто-то слышал, как кричал ребенок, кто-то видел, как он ходил с синяками. А почему вы в милицию не сообщили?
Я за то, чтобы люди, которые стали очевидцами преступления, но промолчали, считались соучастниками преступления против ребенка — хотя бы в глазах общества. Раньше у нас была статья за недонесение о совершенном преступлении или о подготовке преступления, но ее отменили. У нас это считалось стукачеством и доносительством. А в любом цивилизованном обществе — это норма жизни.
Надо незамедлительно сообщать о всех фактах, вызывающих у вас беспокойство. Позвоните хотя бы по «01» или «02», объясните ситуацию.

Р.Д.: Но ведь у нас никто на слово не верит. Потребуют от тебя доказательств, письменных заявлений...

П.А.: Вы сейчас рассуждаете как человек, который вроде бы и хочет помочь, но опасается возможных для себя осложнений. Когда у вас возникают в сознании эти «но», подумайте вот о чем: а если действительно ребенка повели убивать?
Одна моя знакомая из Питера рассказала историю. Несколько недель подряд каждый вечер у них за стеной кричал ребенок. Домочадцы моей знакомой и в стенку стучали, и по батарее. Все раздумывали, звонить или не звонить в милицию. А оказывается, в ту квартиру приходил родственник, оставался с пятилетней девочкой, насиловал ее и в конце концов убил. «А я теперь не могу с этим жить», — говорит моя знакомая.
Вот об этом надо думать. Что для вас важнее – собственное спокойствие или возможность спасти жизнь ребенка.

Р.Д.: Получается, даже мать не может защитить своего ребенка?

П.А.: Проблема в том, что маленький ребенок не может сам по себе быть неблагополучным. Его неблагополучие вырастает из неблагополучия семейного, и прежде всего его матери, а у нас до 70–75 процентов первичных разводов. Естественно, после развода женщина с ребенком тут же попадает в зону неблагополучия. Когда мать Никиты Чемезова, которая сейчас проходит как соучастница преступления, спросили: «А почему вы не остановили издевательства?» — она ответила: «Боялась, что муж меня побьет или уйдет от меня».

Р.Д.: Можно ли как-то помочь женщине?

П.А.: Надо создавать кризисные центры — как во всем цивилизованном мире. Я видел такие центры в Свердловской области, в городе Богданович. Там прошлой зимой был случай: женщина в одной ночной рубашке, схватив ребенка, прибежала в кризисный центр, где ее приняли и спрятали. Каждая женщина должна знать, куда бежать в случае опасности, где ее встретят, если надо, дадут возможность пожить какое-то время, помогут с работой.

Р.Д.: Такие центры есть в каждом субъекте федерации?

П.А.: Пока нет. Я как раз и ориентирую все свои службы: выясняйте, где зоны неблагополучия. В Ненецком автономном округе нет ни одного кризисного центра. А там это крайне необходимо: у них очень много отказов от детей. В Нарьян-Маре единственный родильный дом на весь округ, и, когда я туда приехал, там лежало два отказничка — одного наркоманка родила и бросила, а от второго ребенка отказалась сирота, совсем юная девочка. Она отказывается уже от второго малыша: «Меня мать в свое время бросила, и я буду бросать».
Я спрашиваю: кто у вас с ней работает? А никто. Почему у вас в роддоме нет психолога или социального работника? Отвечают: есть две штатные единицы, но на них никого нет.

Р.Д.: Как предотвратить преступления в семье, ведь семья — это закрытый институт?

П.А.: Известно, что у нас в каждом доме есть семья, где постоянно хулиганят. Соседи вызывают милицию, а им говорят: муж с женой ругаются, что мы можем поделать?
Но есть очень простой способ профилактики тяжких преступлений в семье. В Архангельской области приняли поправку к местному закону об административных правонарушениях, которая вводит понятие домашнего дебоширства. Эта статья предусматривает до 15 суток административного ареста. Посадили сразу несколько десятков человек. Знаете, какой эффект? За год количество тяжких преступлений уменьшилось в два раза.
Вообще позитивный опыт есть в каждом регионе. В Иркутске — социальные деревни. В Красноярске женщины-милиционеры (в гражданском) работают в специальном отделе по профилактике женского неблагополучия, а параллельно являются представителями уполномоченного по правам ребенка, и к ним может обратиться каждый нуждающийся.

Р.Д.: Вы как-то высказали идею расформировать большинство интернатов для сирот. Что за этим стоит?

П.А.: Расформировывать детские учреждения, интернаты в первую очередь, необходимо потому, что это самая закрытая и архаичная структура. Дети живут там, учатся, проводят досуг в замкнутом пространстве. Нужно отдавать детей в семьи, устраивать под опеку, в патронатные семьи. Пусть даже в детские дома, но это должны быть детские дома семейного типа. На базе интернатов надо создавать кризисные центры помощи семье.

Р.Д.: Но в этом случае те же семейные детские дома должны получать значительное финансирование?

П.А.: Деньги и так идут достаточно большие. Я как-то приехал в семейный детский дом в Новодвинске под Архангельском. Представьте себе, дом разделен на восемь квартир из нескольких комнат, в них живут по 12 детей разного возраста — от шести до 17 лет. С ними работают воспитатели. В каждой такой семье полный набор всего необходимого. На кухне новые посудомоечные машины.
Спрашиваю директора: «А кто их купил – спонсоры?» Он отвечает: «Нет, на бюджетные деньги». Я говорю: «Не может быть, у вас ведь и новая мебель, и новый телевизор?» Он говорит: «Вы знаете, я сам вырос в детском доме. Если честно расходовать бюджетные деньги, на все хватает». Вот вам и ответ — честно.
Сегодня государство выделяет огромные деньги на содержание детей. Придя на эту должность, я наивно полагал, что у нас по штату положено так мало воспитателей, что они, естественно, не справляются. А на самом деле? В ижевском интернате, где дети резали вены, по штату 152 человека, укомплектован он на 92, но реально работают человек пятнадцать. На две ставки психолога оформлены девочки-студентки, которые приходят раз в неделю.

Р.Д.: А мы-то думаем, что детским домам надо собирать деньги, посылать игрушки, одежду.

П.А.: Помогать детским домам все равно надо, но прежде всего помощь должна заключаться в общении с детьми. В детские дома надо ходить всем — молодежи, семейным парам. Это полезно и посетителям, и детям. Ведь дело не в том, чтобы ребенка накормить, одеть и игрушки ему купить. Проблемы начинаются, когда в 18 лет ребенок выходит из детского дома. Выпускники детского дома имеют на сберкнижке достаточно большие деньги, им дают квартиру. Все это делает их объектом преступных посягательств.

Р.Д.: Сколько сейчас у нас детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей?

П.А.: Почти 700 тысяч.

Р.Д.: Это примерно столько же, сколько было после войны?

П.А.: Даже чуть больше.

Р.Д.: Что нужно делать, чтобы мы, как в Америке, по восемь-девять лет стояли в очереди на усыновление детей?

П.А.: Надо воспитывать общество. Вот мы говорим, чужих детей не бывает. Это должны быть не пустые слова, а норма жизни. Мы сейчас расхлебываем последствия 90-х годов — эпохи беззакония и безвременья. Тогда никто не занимался детьми — родители делали карьеру, зарабатывали деньги, разводились, судились, в результате у нас выросло поколение, которое не понимает, что такое ответственная семья. Это надо менять. Во все времена в России никогда не оставляли ребенка в беде.

Досье
Павел Алексеевич Астахов родился в Москве в 1966 году. Окончил Высшую школу КГБ СССР, школу права Питтсбургского университета (США). Награжден знаком «Почетный адвокат России», лауреат Высшей юридической премии «Фемида». Читает лекции в ведущих университетах страны. Ведет программы на телевидении («Час суда с Павлом Астаховым», «Дело Астахова», «Три угла»). Выпустил серию книг просветительско-правового содержания. Владеет шведским, испанским, французским, английским языками. Активно занимается карате. Женат, трое сыновей.

Автор: Лидия Шепелева

Смотрите также: